Первая семья

Начинаются серые, слегка матовые сумерки, но вечер еще будет тянуться долго, и мне остается перейти от окна к книжной полке и, постояв минуту задумчиво, вытянуть пальцем за верх коричневого корешка какую-то книгу и распахнуть ее наугад в каком-то месте.

Бесконечной лестницей, как к некоему восточному храму на вершине горы, тянутся через начавшую бежеветь страницу - строки; конечно, это книга стихов, мой палец не ошибся, и конечно книга распахнулась на нужном месте, хотя, пожалуй, все, что в ней написано, я знаю наизусть, но не хочу проверять. Просто не хочу, пусть будет так.

Но именно потому, что все, что написано, каждая истертая ступенька на этой лестнице мне известна до выбоинки - я не читаю на самом деле, я просто проговариваю по памяти губами, не на выдохе даже, а думаю совсем не о том. Я думаю о вещах приземленных, о вещах, на которые действует притяжение.

И я буквально подпрыгиваю, когда раздается звонок.

- Чего ты сидишь в темноте?

Темнота? Ну да, темнота. Уже стемнело совсем. Тогда - а почему ты так поздно?

И вообще я не сижу. Я стою. Как встала с книжкой - так и стояла. Интересно, о чем я думала все это время?

Он демонстративно поводит носом, чтобы дать понять, что не чувствует никаких вкусных запахов.

- Чем ты тут занималась? Ничего не сделано!..

- Тссс, - говорю я, - ты порушишь волшебство.

- Чего?

- Тссс, - повторяю. - Ничем я не занималась. И не тут.

Слава богу, предположения о моем душевном здоровье отошли в прошлое.

- А если я напитаю свою грешную плоть - я не разрушу волшебство?

- Нет.

- Какая гуманность со стороны ведь... волшебницы...

- Ты похож на сумерки, которые пришли, когда я ждала тебя.

- И ты приняла их - за меня?!. Накормила-напоила, баньку истопила..?

- Нет, я принимаю тебя за них...

Он мысленно крутит пальцем у виска. Он из тех, кто никогда не поймет таких как я. И я из них же, потому нам и быть всегда вместе. Пока смерть не разлучит...

Повсюду зажигается электрический свет, теплый и желтый, как солнечный зайчик. Делается шумно, и я не успеваю осмыслять, что происходит, и все происходит машинально: булькает и скворчит на плите, шумит и журчит изо всех кранов, на экране мелькают кадры какого-то фильма, иногда в поле зрения попадают мои руки - они тонкие и ловкие и очень самостоятельные, они прекрасно обошлись бы без моей головы, и я стараюсь не мешать.

- Ешь.

- Ммммм...

Руки обхватывают и поддерживают голову с двух сторон под щеки; им нравится, что у них она есть, и что она не лезет бестолку не в свое дело. И голове приятны эти теплые ладони, и пальцы, незаметно щекочущие кожу висков и перед ушами.

- А ты?

- Что я?

- Почему не ешь?

- Я ела.

- Ну да. Рассказывай.

- Я не хочу.

- На.

Полная ложка останавливается перед моим ртом, и я послушно впускаю ее в себя. Она ловко выворачивается сквозь сомкнутые губы обратно. За ней появляется вторая, та же самая.

- Не выпендривайся, давай я тебе положу.

- Не надо. Я сама.

Приходится ужинать. Я не люблю ужинать, но то, что я люблю - мне нельзя. Не потому, что кто-то запретил, а потому - что я не хочу.

Он отдувается, и со звуком, будто она бьется, перекладывает посуду в раковину.

- Спасибо, - говорит он теплым подобревшим голосом и треплет меня по волосам, его ладонь настолько велика, что, кажется, может коснуться обоих ушей одновременно.

- На здоровье, - я успеваю помлеть под этим живым головным убором.

Он смотрит фильм с середины не до конца и дремлет над ним, время от времени роняя голову и встряхиваясь. Он плещется в душе и выходит оттуда, окутанный парным воздухом. Я шмыгаю в эту душегубку и перекладываю брошенное как всегда почему-то под табуретку белье в стиральную машину. В комнате вскрипывает кровать, беспрекословно принимая его тело. И уже сонный, а потому неестественно отчетливый голос настигает меня:

- У тебя-то как дела? Что в школе?

- Ничего.

- Ты хоть была там? - после паузы.

- Нет, - тоже после такой же.

- Мда... - игра в паузы продолжается. - И что прикажешь с тобой делать?

- Ничего. - Я подхожу и целую его в лицо. - Спокойной ночи, пап.